Валдайский узник

Распечатать

1

Смотрите на меня: я худ!
Но не злосчастие и блуд,
И не желанье быть в раю
Убили молодость мою.
Из детства дружный с суетой
Я с уповательной душой,
Без пожирающих страстей,
Спокойно шел тропой своей.
Теперь сбылось мне двадцать лет,
А я, как мой покойный дед,
Стал телом сух и слаб душой.
На утре дней моих — судьбой
Я унесен из мест родных
И поселен в стенах чужих;
И там учился я тому,
Что не по нраву моему;
Семь лет убил я в школе сей
И вышел, право, не умней;
Мне за науки дали чин,
И я — не просто дворянин.
Тогда я думал, что счастлив,
Душой был рад, умом игрив.
А отчего? Не знал и сам;
Так в первый день отец Адам
Благодарил творца душой,
Не зная, что творец благой
Определил в тот самый день
Ему — оставить рая сень.

2

И я не долго видел рай!
Вдруг мне приказано: в Валдай!
Зачем? я спрашивать не смел. —
И скука, под названьем дел,
Здесь мне на сердце налегла:
Труды, заботы — без числа,
А пользы в них нимало нет!
Лишь от шоссе великий вред
Нерассудительной казне,
И горе тягостное мне!
Так я, покорствуя судьбе,
Другой уж год живу в избе,
Где духота и едкий дым
С телесным здравием моим
Враждуют — и победа их!
Привыкнув в летах молодых
Прелестниц милых обнимать,
Я их искал — но как сыскать?
Сей задымившийся Валдай
Для холостых — прегорький край:
Здесь неизвестен сладкий грех!
Не как в обители утех,
Средь образованных столиц,
Здесь — для прокату — нет девиц.
И я предвижу смертный срок:
Я здесь телесно одинок
И, как угодник божий, сух,
Огонь души моей потух!

3

Всегдашней пылию покрыт,
Как монастырь Валдай стоит
Среди дубрав и диких гор.
Здесь из грибов — лишь мухомор,
На мертвой зелени долин
Здесь ни лился, ни ясмин,
Но терн, крапива и волчец.
И серый волк, тех гор жилец,
В угрюмом сумраке ночном
Здесь воет под моим окном.
И грозный филин-страж ночей —
Вблизи от хижины моей,
Сидя на церкви городской,
Кричит — и голос гробовой
Ужасно вторится в горах.
Да леса ближнего в дуплах
Протяжные стенанья сов,
И ветра шум, и скрип дубов
Тревожат краткий отдых мой.
Когда ж засну, то надо мной
Иль крысы завизжат во пре,
Иль в завалившейся норе
Уныло заскребется мышь;
То по доскам соседних крыш
Забегают коты — и я,
Кляня причину бытия,
Котов влюбленных слышу вой,
Отрывный, дикий и глухой.

4

Приятно в горести мечтать,
Когда не перестал сиять
Отрадный упованья свет;
Когда страдалец — не скелет —
Еще душою не увял.
Так я сначала здесь мечтал,
И часто в тишине ночей,
Отрады холостых людей,
Счастливой призваны мечтой,
Являлись девы предо мной —
И я — страданье забывал:
Я милый призрак обнимал,
Манил на ложе дев младых,
Я осязал невинность их,
Я млел, я таял, я пылал;
Но сон-изменник исчезал,
И я, уныл и одинок,
Браня людей и сны и рок,
Как бешеный, подушки грыз!

5

Однажды сделала сюрприз
Фортуна мне: заметил я
В окне соседнего жилья
Живое что-то, и в крови
Моей промчался огнь любви,
И свет блеснул душе моей.
Как житель выспренних полей,
Моя красавица была
Небесной прелестью мила.
И я, несчастный, полюбил!
Я девой очарован был:
Ее движений простота,
И глаз невинных быстрота,
И розы свежие ланит,
И стан, завидный для харит,
И ясность райского лица,
Чело, достойное венца,
И грудь, белейшая лилей,
И кольца ангельских кудрей,
И голос — лепет ручейка,
И ножка — право, в полвершка,
И, словом, всё пленяло в ней,
Всё было раем для очей.

6

Но так хотел мой гневный рок:
От девы близко жил — дьячок!
И был влюблен в нее душой.
Он был гигант величиной,
Душа в нем бранная была:
Рад вызвать к битве хоть вола.
Он здесь соперника не знал:
Весь город силу уважал;
И, говорят, он был любим
Прелестным ангелом моим,
И часто, девицу любя,
Ночевывал не у себя.
А я не знал ее любви!
Огонь кипел в моей крови
День ото дня сильней, сильней!
В унылой хижине моей
Всё было мрачно для меня;
Ни свет божественного дня,
Ни мрак ночной, ни блеск луны,
Ни царство вечной тишины —
Не утешало грусти злой;
Я был как камень гробовой,
В лесу поставленный глухом.
Так жил я!.. Вдруг в уме моем
Блеснула мысль — и я — пошел!

7

Был вечер: на уснувший дол
Лился луны дрожащий свет.
И бор туманами одет,
И сном окован был поток,
Я шел печален, одинок
К жилищу девицы моей.
Уж сердце билося быстрей,
Уж сладострастная мечта
Была надеждой занята,
Уж через низенький забор
Я перелез — любовный вор —
И быстро по двору бежал…
Как вдруг!.. Я весь затрепетал!..
Из дома вылетел дьячок!
(Убей его Илья-пророк!)
Я от него, а он за мной,
И тяжкой, жилистой рукой
Как громом бедного разил!
Я плакал, я его молил;
Но тщетен был мой жалкий стон;
Дьячок прибил и выгнал вон
Меня, злосчастного в любви!..

8

И после этого — живи!..
Нет, возвратившися домой,
Угрюмый, бледный и немой,
Отчаяньем терзался я
И жил — почти без бытия!
Весь мир казался мне чужим,
Недвижным, диким и пустым!
То был какой-то страшный свет,
То был хаос без дней и лет,
Без тяжести, без тел и мест,
Без солнца, месяца и звезд,
Без господа и без людей,
Без подсудимых и судей,
Без властелинов и рабов,
Без атеистов и попов,
Без цели действий и причин,
Без жен, девиц и без мужчин,
Без глупости и без ума!..
Ни день, ни ночь, ни свет, ни тьма!

9

И я теперь — как бы убит!
Любви телесной аппетит
Везде, всегда — как тень со мной.
С неисцелимою тоской
И без надежд, и без отрад —
Брожу куда глаза глядят…
Любовь! любовь! ты мне дала
И жар на смелые дела,
И жажду славы и честей,
И ты уж в юности моей
Меня лишила благ мирских:
Ты в членах протекла моих,
Как ветр губительной зимы,
Как ангел брани иль чумы!..[1]

[1]Впервые — Н. М. Языков. Полн. собр. стихотворений. М.-Л., 1934, по автографу из бумаг приятеля Языкова Н.Д. Киселева. Написано между 1822 г. (выход «Шильонского узника») и началом 1824 г. (23 марта 1824 г. поэт* письме к братьям упоминает «Валдайского узника» как известное им произведение). Языков скептически относился к русской подай «байронического» типа (см. его резкие отзывы о «Братьях разбойниках» и «Бахчисарайском фонтане» — Языковский архив, вып. 1. Письма Н.М. Языкова к родным за дерптский перид его жизни (1822-1829). СПб., 1913, с. 100, 118, 128 и др.).
Его собственные замыслы в жанре поэмы («Ала», «Меченосец Аран»), оставшиеся незавершенными, развивались в русле декабристского тираноборческого историзма. Характерно суждение поэта: «Еще мне нравится то, что у нас теперь один Байрон на языке, как nec plus ultra (самое высшее) в судах литературных, что всякого почитают его подражателем или желающим идти по его дороге» (там же, с. 187). Пародия на перевод Жуковского — еще одно свидетельство критического отношения Языкова к складывающейся романтической
традиции. Языков сохраняет метрическую и интонационную структуру «Шильонского узника», порой заостряя ее (рифмовка конечной и начальной строк разных главок, см. границы главок 4-5, 6-7, 7-8; ср. у Жуковского границы XI-ХII и ХIII-XIV гл.). Прием, использованный Языковым — повествование высоким слогом о низменной реальности (с оттенком грубоватой фривольности),- восходит к жанру ирои-комической поэмы.
Стр. 517. Смотрите на меня: я худ! — Ср. с началом первой главки у
Жуковского: «Взгляните на меня: я сед». Стр. 518. Сей задымившийся Валдай // Для холостых — прегорький край. — Комизм усилен тем, что Валдай традиционно воспринимался как место развращенное. Ср. в «Путешествии из Петербурга в Москву»: «Сей городок достопамятен в рассуждении любовного расположе ния его жителей, а особливо женщин незамужних» — А. Н. Радищев. Полн. собр. соч. М.-Л., 1938, т. 1, с. 300. Всегдашней пылию покрыт, // Как монастырь Валдай стоит. — Ср. у Жуковского: «На лоне вод стоит Шильон» (гл. II).
Стр. 521. И после этого — живи. — 8 глава представляет наиболее близко
подходящую к источнику пародию. — ср. трагическую IX главу у Жуковского.

Год написания: 1822-1824

Нажимая на кнопку «Отправить», я даю согласие на обработку персональных данных.